Армения фактически превращается в пространство для американских экспериментов в сфере атомной энергетики. Об этом в беседе с ИАЦ VERELQ заявил ведущий научный сотрудник сектора кавказских исследований ИКСА РАН, эксперт по энергетической безопасности Ваге Давтян, прокомментировавший итоги визита вице-президента США Джей Ди Вэнса в Ереван и заявления о завершении переговоров по «Соглашению 1−2-3» о сотрудничестве Армении и США в области мирного использования ядерной энергии.
— В чем заключается интерес США в передаче Армении своих атомных технологий? И насколько разговоры о закупке модульных реакторов реализуемы в практическом плане, учитывая мнение экспертов о том, что в самих Штатах эти технологии еще окончательно не разработаны и не протестированы?
Ваге Давтян: Начнем с того, что «Соглашение 1−2-3» (подписанное в ходе визита Вэнса в Ереван — ред.) пока не предусматривает непосредственную передачу технологий той или иной стороне. Данное соглашение предполагает снятие ограничений на поставку технологий. То есть после этого еще предстоит достаточно серьезный раунд переговоров, разработки технико-экономических обоснований и так далее, чтобы определить, какие именно технологии, в каком объеме и по какой цене будут поставлены в Армению. Да, снимается стратегическая рамка, устраняются законодательные ограничения, определяются стратегические контуры армяно-американского атомного взаимодействия. Но это пока дипломатический шаг. Говорить непосредственно о взаимодействии в сфере атомной энергетики «на земле», исходя из заключенного «Соглашения 1−2-3», пока рано. Собственно, я здесь не изобретаю велосипед — таково правовое регулирование, достаточно вчитаться в соответствующий закон.
Каков интерес Соединенных Штатов Америки? Совершенно очевидно, что интерес сводится к двум группам факторов: технико-экономическим и геостратегическим.
Технико-экономический интерес заключается в том, что, как вы правильно подметили, в самих США пока нет апробированного малого модульного реактора (ММР). Если не ошибаюсь, первый ММР-реактор будет запущен в эксплуатацию только в 2031 году. При этом я внимательно наблюдаю за позицией американского регулятора — комиссии, специализирующейся исключительно на атомной энергетике. На их сайте периодически появляются доклады и заявления о том, что реализуемые сегодня в США проекты сталкиваются с серьезными проблемами по двум ключевым направлениям.
Первое — это себестоимость производимой электроэнергии. Проектная себестоимость априори превышает тарифы, изначально заложенные в бизнес-план, утвержденный регулятором. По ходу реализации выяснилось, что цена будет намного выше.
Во-вторых, это проблема подключения к сетям, которая также предполагает серьезные финансовые вложения. Это не конвенциональная АЭС, которую, согласно имеющейся научно-технической школе и традициям, можно просто подключить к общей сети и эксплуатировать. Поскольку технология не апробирована, она предполагает новые решения в плане интеграции в энергосистему. Американский регулятор периодически это констатирует.
Интерес США здесь заключается в том, чтобы подобрать площадку (их может быть несколько) для возможного экспериментирования с этим проектом, дабы понять, насколько ММР может быть результативен на практике. К сожалению, это не самый позитивный сценарий для Армении, которая, учитывая неапробированность модели, фактически превращается в пространство для эксперимента.
Второй момент — геостратегический. Мы наблюдаем переформатирование системы безопасности и баланса сил на Южном Кавказе. Одним из ключевых факторов российского влияния здесь является мирный атом. Вытеснение России и обеспечение здесь американских технологий, строительство американского малого модульного реактора, конечно же, создает как минимум противовес российскому атомному влиянию. Но что обнадеживает: на следующий день после отъезда Вэнса, премьер-министр Пашинян в парламенте сделал заявление: «А давайте мы продлим срок эксплуатации действующего блока до 2046 года, есть потенциал». Это то, о чем говорилось многие годы.
— … Речь идет о продлении с участием «Росатома»?
Ваге Давтян: С участием, конечно. И модернизационные работы проводились «Росатомом», и вообще идея продлить срок эксплуатации до 2046 года — это идея «Росатома», который неоднократно выдвигал это предложение. Поэтому мне кажется, в Ереване тоже начинают понимать: с одной стороны, дипломатическая динамика с Вашингтоном очень позитивна, хороша и исторически беспрецедентна. Но «на земле» мы не можем сейчас просто взять и отказаться от нашей традиционной атомной электростанции — уже апробированной, с наличием научной школы — взамен технологии, о которой нам пока мало что известно. Отсюда и соответствующая риторика главы правительства.
— В таком случае возникает вопрос: если армянская сторона (сегодня об этом заявил и глава Комитета по регулированию общественных услуг) считает привлекательным предложение США по строительству ММР, но при этом мы слышим о периодических переговорах и предложениях от России, Франции, Южной Кореи и других стран, является ли это определенной торговой стратегией? Пытается ли Ереван таким образом сбить цену и выторговать для себя более выгодные условия с будущим партнером?
Ваге Давтян: Я думаю, это звучит более чем логично. Особенно учитывая то, что на столе у правительства Армении находятся всего два реальных предложения «под ключ». Предложения Франции, Южной Кореи и Китая, о которых говорится — это не проекты строительства АЭС с нуля, а предложения по взаимодействию в сфере развития атомных технологий. Реальные проекты предлагают только два государства. Это США с проектом AP300 (на основе технологий Westinghouse AP1000) и Россия. Причем «Росатом» предлагает одновременно три проекта: большой энергоблок на 1200 МВт, блок средней мощности (600 МВт) и, учитывая наметившийся в Армении тренд в пользу малой энергетики, модель РИТМ-200Н. Ту самую, что используется на ледоколе «Академик Ломоносов» и функционирует в очень серьезных сейсмических и климатических условиях.
Поскольку процесс идет преимущественно вокруг малых модульных реакторов и есть, по сути, два предложения, я думаю, что да — Ереван пытается получить более выгодные условия. И не только в сфере атомной энергетики. Мы понимаем, что есть ряд сопредельных отраслей, и атомная энергетика — это важный показатель стратегического диалога. Выторговывая благоприятные условия, Армения пытается улучшить свои позиции не только в энергетике, но и в целом в плане выстраивания внешней политики и политики безопасности.
— Если посмотреть в будущее без эмоций и в «сухом остатке». С учетом того, что говорится о продлении срока эксплуатации Мецаморской АЭС до 2036 года, а затем, возможно, еще на 10 лет, и с учетом экстенсивного развития возобновляемых источников энергии, действительно ли Армении необходима новая атомная станция? Оправдана ли она с точки зрения соотношения «цена-качество» и энергоемкости страны?
Ваге Давтян: Здесь несколько аспектов. Постараюсь без эмоций и концептуальных рамок. В сухом остатке мы имеем следующее: энергетическое развитие всегда должно коррелировать с экономикой. Есть ли у нас долгосрочное видение экономического развития? Знаем ли мы, какую экономическую модель применяем сейчас и какую хотим иметь через 10 лет? Насколько я понимаю — нет, такой стратегии нет. Отсюда нет и четкой ясности, какие мощности нам нужны.
Я могу провести параллель с Грузией. Грузины отчетливо говорят, что к 2030 году у них спрос на электроэнергию вырастет до 23 миллиардов кВт/ч. Сейчас они производят в лучшем случае 14 миллиардов, поэтому они динамично развивают гидроэнергетику и другие направления. Почему? Потому что стратегия энергетического развития органически вплетена в общее видение экономического будущего страны. У нас (в Армении — ред.), к сожалению, этого нет.
Если исходить из текущих реалий, то в исключительно коммерческом отношении (не стратегическом) вопрос строительства новой АЭС может быть поставлен под сомнение. Почему? Потому что ситуация в нашей экономике сводится к мегатренду деиндустриализации. У нас экономика услуг и торговли, которые не особо энергоемки и не нуждаются в больших производственных мощностях. И то интенсивное развитие возобновляемых источников энергии, которое мы видим, может покрыть внутренний спрос, если мы сохраним нынешний экономический профиль.
Но если мы говорим:
а) О комплексном разблокировании коммуникаций на Южном Кавказе (официально Ереван нацелен на это);
б) О развитии производственных мощностей, привлечении инвестиций и формировании экономики, обеспечивающей добавочную стоимость.
В таком случае нам, естественно, нужны большие генерирующие мощности, в частности атомная энергетика.
Если мы рассматриваем себя в контексте разблокированного региона как страну, которая собирается не импортировать, а экспортировать электроэнергию (особенно с учетом возможного соединения с энергосистемой Азербайджана и работы коридора «Север-Юг» в сторону Ирана и Грузии), то нам нужна АЭС. Атомная станция, в отличие от возобновляемых источников, имеет высокий КПД и обеспечивает стабильную базовую генерацию.
То есть, первый вопрос — это вопрос индустриализации. Если мы будем развивать промышленность, а не оставаться на уровне торговли и сервиса, АЭС нам безусловно нужна.
Второй вопрос — экспорт. Если мы идем по пути разблокирования и собираемся экспортировать электроэнергию как высокотехнологичный товар с высокой добавочной стоимостью, нам нужна АЭС.
Но если рассматривать вопрос в рамках текущего экономического профиля, то, пожалуй, можно размышлять на предмет того, нужна ли нам новая станция.
И в целом, в энергетике и экономике существует концепция опережающего развития. Её суть заключается в том, что государство строит энергетический объект не для удовлетворения текущего спроса в конкретном регионе, а с перспективной целью. Задача такого объекта — стать катализатором будущей экономической активности: стимулировать производство, привлекать новую инфраструктуру и даже способствовать образованию новых городов. Таким образом, реализация этой концепции зависит от стратегического видения государства и проявления политической воли.