История маленькой Ники, оставшейся без родителей, подошла к решающей точке: очередное заседание суда, назначенное на 27 апреля, может определить её дальнейшую судьбу. В центре конфликта — вопрос, который для многих выглядит парадоксальным: почему родной прабабушке не передают ребёнка, тогда как приёмная семья уже фактически закрепилась в роли новых родителей.
Краткая предыстория. Дочку погибшего героя спецоперации не передают под опеку родной прабабушки. Отец девочки погиб в ходе спецоперации, выполняя воинский долг. В январе этого года мама ребёнка погибла в ДТП. Двухлетнюю малышку, ну, сейчас уже вот ближе к трём годам, хотела забрать под опеку её родная прабабушка, ей всего 65 лет. То есть речь идёт не о дряхлой старушке девяностолетней, за которой нужно ухаживать. Нет. 65-летняя прабабушка собирается забрать ребёнка домой в Вологду, но, увы девочку уже передали под опеку семье главы Советского муниципального округа Максиму Тимофееву, который курирует, о чудо, вопросы опеки.
Все попытки прабабушки увидеться с малышкой заканчиваются вызовом полиции и разбирательствами. Её даже обвинили в попытке похитить ребёнка. Женщина, кстати, пыталась сразу оформить документы на опеку, увидеться с девочкой после гибели её мамы, но всякий раз чиновники чинили препятствия, затягивали процедуру оформления, выдвигая новые требования. Вот сейчас прабабушка отстаивает свои права в суде пока безуспешно.
И это, несмотря на вмешательство уполномоченного по правам ребёнка, председателя Следственного комитета, он вообще потребовал возбудить уголовное дело по статье о злоупотреблении должностными полномочиями, Но ситуация, увы, не меняется. И вот накануне прошло очередное заседание суда.
Обсуждение необычной ситуации развернулось в эфире программы «Мы в курсе» с Еленой Афониной, где психотерапевт Наталья Наумова и адвокат Надежда Гольцова попытались разъяснить как юридическую, так и человеческую сторону происходящего. Речь шла не только о конкретном деле, но и о более широких проблемах — состоянии института семьи, практике опеки и последствиях решений, принимаемых взрослыми за детей.
Наумова, анализируя причины семейных кризисов в целом, отметила, что распад браков чаще всего связан не с единичными факторами, а с накоплением проблем — финансовых, эмоциональных, коммуникативных. По её словам, ключевыми остаются утрата доверия и взаимного уважения, а также неспособность услышать друг друга. Она подчёркивала, что при грамотной работе специалиста многие семьи можно сохранить, но для этого требуется время и системная поддержка.
Чаще всего семьи распадаются не из-за одного события, а из-за накопления проблем — финансовых, эмоциональных, коммуникативных. В основе лежит утрата доверия и взаимного уважения, когда люди перестают слышать друг друга. При грамотной работе специалиста многие семьи можно сохранить, но для этого нужно время и системная поддержка,
— отметила она.
При этом специалист настаивала: если государство действительно заинтересовано в сохранении семей, подобная помощь должна быть доступной для всех. Она рассказала о необходимости бесплатных консультаций и полноценного сопровождения, а не формального подхода.
Если государство действительно хочет сохранить семьи, помощь должна быть доступной для всех. Это не один-два сеанса, а полноценная работа, минимум десять встреч, а иногда и больше. Только тогда у людей появляется шанс восстановить отношения и сохранить семью,
— поясняла Наумова.
Однако в истории Ники речь уже не о сохранении брака, а о праве ребёнка остаться в кровной семье. И здесь, по словам адвоката Гольцовой, ситуация развивается тревожно. Судебное заседание длилось почти девять часов, но решения принято не было — процесс отложили, а следующее заседание может стать финальным.
Заседание длилось почти девять часов, но никакого решения принято не было. Суд отложили, и, скорее всего, следующее заседание станет финальным. По моей практике, есть риск, что решение может оказаться в пользу опекунов, несмотря на все обстоятельства,
— говорила она.
Юрист подчёркивала, что затягивание подобных дел крайне опасно для ребёнка: чем дольше длится процесс, тем сильнее формируется привязанность к текущему окружению, что затем используется как аргумент против возвращения в родную семью.
Чем дольше длится процесс, тем сильнее ребёнок привыкает к новой среде. Потом это используется как аргумент: мол, уже сложилась семья, нельзя травмировать ребёнка. Но забывается, что сама ситуация изначально возникла из-за затягивания решений,
— объясняла Гольцова.
Отдельное внимание она обратила на практику закрытых судебных заседаний. Формально это объясняется защитой интересов ребёнка, но на деле подобный подход лишает общество возможности контролировать процесс.
Процесс неожиданно сделали закрытым, сославшись на защиту интересов ребёнка. Но закон прямо не требует этого в подобных случаях. В итоге СМИ удалили, и обсуждение происходило без общественного контроля,
— отмечала адвокат.
Ключевой проблемой, по её словам, остаётся перекос в пользу приёмных семей. Опекуны, прошедшие формальные процедуры, воспринимаются судом как более надёжная сторона, тогда как кровные родственники вынуждены доказывать очевидное — свою связь с ребёнком.
Опекуны воспринимаются как более надёжные, потому что прошли формальные процедуры и получили разрешение государства. А кровные родственники вынуждены доказывать своё право, даже если ребёнок с ними жил и был к ним привязан,
— подчеркивала она.
История осложняется и тем, что прабабушка формально не входит в перечень приоритетных опекунов, закреплённый в законе. Это позволяет трактовать её права максимально ограничительно.
Формально прабабушка не указана в законе как приоритетный опекун. И этим пользуются: раз нет прямого указания, значит, её права можно игнорировать. Хотя по факту она — ближайший родной человек для ребёнка,
— подчёркивает Гольцова.
Параллельно поднимается вопрос о самих опекунах. По данным, озвученным в эфире, они прошли подготовку в школе приёмных родителей в ускоренном режиме — всего за 12 дней вместо положенных месяцев. При этом адвокат отметила, что этот момент обсуждался, но не получил должного развития в суде.
Подготовка опекунов заняла всего 12 дней вместо нескольких месяцев. Этот вопрос поднимался, но внятных объяснений мы не услышали. И, к сожалению, суд не стал углубляться в эту тему,
— отмечала она.
С точки зрения психологии, как подчёркивала Наумова, подобный подход несёт серьёзные риски. Ребёнок, переживший потерю родителей, особенно уязвим, и любые резкие изменения среды могут привести к нарушению развития.
Ребёнок, переживший потерю родителей, особенно уязвим. Если его вырывают из привычной среды и помещают в новую, это может привести к серьёзным нарушениям развития. Такие травмы часто проявляются не сразу, а спустя время,
— объясняла специалист.
Она также вводила понятие депривации — состояния, при котором нарушается формирование психики из-за недостатка стабильных эмоциональных связей.
Депривация — это состояние, при котором нарушается формирование психики ребёнка. Это может привести к невротическим реакциям, трудностям адаптации и даже к более серьёзным психическим проблемам. И такие последствия могут проявляться спустя годы,
— уточняла Наумова.
Особое возмущение у участников обсуждения вызвал аргумент о материальном преимуществе приёмной семьи. По мнению психотерапевта, подмена понятий — когда благополучие измеряется количеством вещей — может привести к разрушительным последствиям.
Ставить материальное благополучие выше родственных связей — это опасная логика. Если следовать ей, любого ребёнка можно забрать из семьи, где меньше денег, и отдать туда, где больше. Но это разрушает саму идею семьи, — подчёркивала она.
В этой связи Наумова сделала принципиальный вывод: если у людей есть ресурсы и желание помочь ребёнку, это не означает, что его нужно изымать из родной среды.
Если есть возможность помочь ребёнку, это не значит, что его нужно забирать. Настоящая помощь — это поддержка родной семьи, а не её замещение. Именно там ребёнок получает базовое чувство безопасности и принадлежности,
— заключила она.
Таким образом, дело Ники выходит далеко за рамки частного спора. Оно поднимает фундаментальные вопросы: что важнее — формальные процедуры или реальные человеческие связи, материальные возможности или родство, скорость решений или их справедливость. Ответ на эти вопросы, вероятно, и даст предстоящее судебное заседание — от которого зависит, успеют ли спасти не только конкретного ребёнка, но и сам принцип приоритета семьи.